Олег Николаевич сквозь сон почувствовал, как кто-то тихонько трясёт его за плечо.

— Наташа, я ещё посплю немного. Ничего, что немного опоздаю на работу. Ужасно хочется спать, — пробормотал Олег Николаевич и перевернулся на другой бок.

В быстрых утренних снах мелькали картинки недавней жизни. То вдруг привиделся вечер в московском доме ученых, куда всей гурьбой пришли после защиты его докторской диссертации. Потом вдруг поплыли виды крымского Симеиза, куда они любили ездить с дочерью в летние отпуска. Утренний сон легко переворачивал странички жизни. Это было так уютно… Первая печатная работа в известном техническом журнале — как первая любовь, никогда не забывалась. Недели вечерних трудов на кухне, когда жена, помыв посуду, шла укладывать спать маленькую дочь и кухня становилась полем битвы с формулами и деепричастными оборотами. Он лелеял эту первую статью и никак не соглашался отдать её в редакцию журнала, несмотря на строгие напоминания начальника отдела. Всё держал её в своих руках, любовно перелистывал страницы рукописного текста, что— то поправлял и дописывал, перечитывал вновь и вновь особенно удавшиеся абзацы статьи. Потом было много других статей, написанных уже уверенной рукой. Но эта первая неуклюжая неуверенная любовь не забывалась.

Годы сливались в одну неразрывную цепь: походы на байдарках в теплые летние месяцы, песни у костра, защита кандидатской диссертации, первый класс дочери, летние отпуска в черноморских санаториях, защита докторской диссертации, долгие разговоры с друзьями на кухне. Как неожиданный бетонный столб перед автомобилем — горбачёвская перестройка. Столько радужных надежд разом возникло и тут же рухнуло под бесконечными пустопорожними разговорами, наводивших раздражение, как сверление дрелью в стене соседней квартире. Опустевшие экспериментальные установки в институтских зданиях и такие же пустые полки в магазинах были в явном диссонансе с радужными статьями в газетах и передачах на телевидении.

Ельцинский переворот снова воскресил утраченные надежды на хоть какие-нибудь перемены в тоскливой однообразности жизни. Олег Николаевич стал ходить на митинги и собрания политических партий, возникавших повсюду с легкой руки романтиков или перевёртышей, бывших коммунистических функционеров. Скрывавшаяся в нём внутренняя энергия вдруг выплеснулась в неожиданное русло. Он увидел себя и свою семью как будто бы со стороны. Всегда спокойная дочь казалась ленивой, а усталая от сумбурной жизни жена — безразличной ко всему на свете. Жизнь казалась пустой, а жена и дочь — чужими равнодушными людьми. Эта внутренняя пустота неожиданно поглотила всю прежнюю жизнь: науку, семью, надежды на будущее. Поглотила и уничтожила.

Олег Николаевич взял отпуск за свой счёт и пошел работать в фирмёшку торговавшей продуктами питания. Зарплату в его научно-исследовательском институте платили мизерную — надо было на что-то существовать. Его соседями в небольшой комнате фирмы оказались люди способные сложить два числа только с помощью калькулятора. Таких в прежние времена Олег Николаевич не взял бы даже на должность лаборанта. Директор — азербайджанец приехал из какого-то горного села, говорил по-русски с ошибками, но был надменен и груб. Мелочность и ничтожество этого бизнеса возмущали Олега Николаевича. Поработав пару месяцев он стал искать новую работу, но вокруг как в каком-то водовороте кружилась такая же шелуха и мусор. Не было ничего, что могло бы занять его голову далёкими сложными перспективами и непростыми решениями. Молодые сотрудники института уезжали работать за рубеж, но людям за пятидесят с хвостиком места там не было. Отослав пару десяток резюме, Олег Николаевич смирился, к тому же с английским языком у него были проблемы — читать английские тексты со словарем он мог, но вот разговаривать — никак. На все зарубежные конференции выезжали проверенные партийные функционеры, которым, по принятому порядку, Олег Николаевич отдавал свои работы для выступления на конференциях. Вернувшись в Москву, те привозили Олегу Николаевичу десяток разноцветных шариковых ручек в качестве сувениров и рассказывали, как в последние дни на чужбине им по ночам снились русские берёзки.

Чехарда новых работ: продукты, электрические лампочки, запчасти к автомобилям — всё было поперёк его привычной жизни. Возвратиться в прежний НИИ уже не удалось даже на крошечную зарплату. Дирекция института свезла экспериментальные установки в металлолом, разгородила залы офисными перегородками и сдала их в аренду. Надо было ломать свою прежнюю жизнь, забыть радости маленьких научных побед — всё ради денег, едва хватавших на скромную жизнь и положение мелкого служащего. Этого Олег Николаевич так и не сумел сделать. Внутри разгорался протест, который разрушал его самого, но смириться он не мог. Он был лишним в этой новой жизни.

Душевная неустроенность разъедала, как ржавчина и последний рубеж. Начались семейные скандалы, выяснения отношений, слёзы и истерики. Не было уже того, как любили выражаться друзья Олега Николаевича, крепкого тыла, надежной опоры в жизни. Долгую совместную жизнь порушили в один вечер и решили жить по отдельности. Большую трёхкомнатную квартиру на Профсоюзной разменяли на двухкомнатную в Бутово и разницу отдали Олегу Николаевичу. Нечего было и думать, чтобы купить на эти деньги даже маленькую квартирку в Москве и Олег Николаевич вложил эти деньги в строящийся дом в ближнем Подмосковье. Улыбающееся оптимистическое лицо строителей через несколько месяцев сменилось звериным оскалом нового российского капитализма. Дом поднялся до второго этажа, а строители вместе с презентабельным офисом исчезли в неизвестном направлении. Чиновники, к которым ходили взволнованные депутации от будущих жильцов, делали строгие лица и уверенно говорили просителям, что всё в самое ближайшее время выяснится и решится в положительную сторону. Но не решилось! Устало прислонившись к притолоке двери после очередного визита, Олег Николаевич услышал из-за неплотно прикрытой двери раздраженный голос чиновника: «Ну, кинули мы их! Что не понимают они это, что-ли?! Ходят и ходят засранцы! Надоели до смерти!»

Помог приятель, отдав ему ключи от своей дачи. В первую же зиму от непривычки к загородной холодной жизни Олег Николаевич свалился с воспалением легких и друзья с трудом устроили его в маленькую московскую квартиру, только что уехавшего за рубеж молодого аспиранта. Прошло три месяца и аспирант, утвердившись на новом месте, решил сдавать квартиру внаём, — лишние деньги не помешают. Таких денег у Олега Николаевича не было. Начались скитания по квартирам и дачам друзей. Но и у тех жизнь не была сладкой.

Куда бы ни приходил устраиваться на работу Олег Николаевич, встречавшие его молодые девчонки из отделов кадров смотрели на него с жалостью. Заполненную анкету принимали, но на звонки всегда отвечали: «К сожалению, вы нам не подходите…», или «Вакансия уже закрыта…» Заработать на то, чтобы снять квартиру никак не получалось. Как-то, когда стало совсем невмоготу, он зашел к бывшей жене, но там уже поселился шустрый парень из Житомира, вроде как будущий зять, приехавший два месяца тому назад в столицу искать счастья и денег. Дочь, незамужем к тридцати одному году, была рада нечаянной любви двадцатипятилетнего парня. Он с дочерью поселился в одной комнате, бывшая жена в другой, так что спать Олегу Николаевичу, даже на короткое время, было негде.

-Конечно, — беззлобно подумал Олег Николаевич о проворном хохле, — денег за квартиру не платить, женщина под боком, ужин — завтрак всегда приготовят, чего ещё надо!

Пришло время невозможных испытаний. Первую свою бездомную ночь Олег Николаевич провёл на хорошо знакомом Курском вокзале. Шум и гам пассажиров, громкие объявления отходящих поездов сначала мешали ему расслабиться и отдохнуть. Потом он привык. Олег Николаевич вспомнил поговорку советских времён: «Человек привыкает ко всему. Даже к Бухенвальду». В его голове мелькнуло: «Вот и я тоже!» Милиционеры, ходившие по вокзалу, время от времени выхватывали из роя сидящих и лежащих людей совсем уж неухоженных, выводили их в сторонку, проверяли документы и некоторых выпроваживали на улицу. За полночь Олег Николаевич, наконец, решился заснуть. Вытянув ноги и поудобнее усевшись, он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Тут же почувствовал толчок в плечо. Рядом сидевший мужичок торопливо проговорил: «Милок, ты не спи! Обворуют в момент! Тут московского жулья через одного! Давай по очереди спать — пару часов ты, потом я. Видишь у меня чемоданы, боюсь, уведут их, пока я спать буду».

— Так у меня чемоданов нет, одна вот сумка, я её под бок, кто же её вытащит?!»

— Не сомневайся, вытащат, что и не почувствуешь. А за меня не боись, я твоего не возьму! — горячо зашептал мужичок.

— А не боишься, что я твои чемоданы уведу, — улыбнулся Олег Николаевич.

— Я людей понимаю. У тебя вид приличный и глаза честные. Я на тебя второй час смотрю.

— Ну ладно, давай по очереди.

Первая ночь прошла как на вахте. Олег Николаевич вспомнил, как в молодые годы он по очереди с другими такими же молодыми учеными спал в экспериментальном зале, когда шли круглосуточные многодневные испытания. «Вот ведь как всё вернулось! — подумал он.

Утром он отправился в Ленинку, как по привычке он называл библиотеку рядом с Кремлём. Степень доктора наук давала ему право сидеть в зале, где не было шумных студентов и говорливых девчонок. Заранее вытащив из сумки маленький пакет с зубной пастой и щеткой, он отправился в туалет. Немногие утренние посетители с любопытством смотрели на него, как он чистит зубы и вытирается большим носовым платком. Как в старые времена Олег Николаевич сел за уютный стол, включил настольную лампу и пошел заказывать книги. «Бог удалился, а жизнь превратилась в царство абсурда, где всё возможно и всё дозволено. Мы по ту сторону добра и зла», — прочёл он в книге Юлиуса Эволы. «Это обо мне», — подумал он. Чтение доставило ему необыкновенное удовольствие. «Когда я последний раз был в Ленинке? — подумал он. — Лет пять назад? Когда всё это началось?»

В обеденное время он спустился в библиотечную столовую. Как и раньше, здесь кормили просто и дешево. Как раз по средствам его скромной пенсии. Ближе к пяти часам вечера его мысли стали вертеться вокруг наступающей бесприютной ночи. Олег Николаевич механически переворачивал страницы, но никак не мог сосредоточиться на чтении. Отложив книгу, он положил руки на стол и оперся на них подбородком. «Ладно, прогуляюсь, а потом махну на Курский», — решил он. Через подземный переход он вышел к Боровицкой башне Кремля. Александровский сад красив в любое время года. Он вспомнил время, когда с родителями жил в коммуналке на Цветном бульваре, и зимой с друзьями ездил кататься на санках с высокой горки Александровского сада. Сейчас такое и представить трудно. Сад стал чопорным и официальным. Медленно прошагав до метро, он поехал на Курский вокзал.

— Вот моя Голгофа, — думал он, подходя к вокзалу. — Только ведь бог удалился, — вспомнил он Эволу, — Тогда за что и зачем?!

Сидячих мест на вокзале осталось совсем немного. Протиснувшись между чемоданами, Олег Николаевич уселся на кресло. Время текло медленно, как будто и оно обессилило в этой толпе уставших людей. Рядом сидел мужик неопрятного вида. От него пахло давно немытым телом и грязными тряпками. Но выбирать не приходилось. Мужик проснулся, повертел головой и уставился на Олега Николаевича.

— Начальник, дай сколько можешь. Я сутки ничего не жрал, — просипел мужик. Олег Николаевич отвернулся от него. Но тот не отставал: «Слушай, я тебе верну. Ты мне верь! Утром я отдам, а сейчас хоть хлеба кусок с чаем попить бы!» Олег Николаевич понял, что тот не отстанет и будет отравлять ему всю оставшуюся ночь.

— На, вот тебе, — и он сунул тому аккуратно свернутую бумажку. Мужик радостно затараторил: «Постереги моё место. Я мигом, до буфета и обратно!» Вернувшись минут через двадцать, тот довольно сообщил Олегу Николаевичу: «Чай в буфете наваристый, может соды туда добавляют? А ты сам туда не пойдешь чайку попить?» Олег Николаевич понял, что за своё доброе дело он будет теперь наказан долгими ночными разговорами. И действительно тот не унимался.

— Слушай, а ты куда едешь? Я сам из Подольска, считай здешний. Жена вот из квартиры выгнала, сучка этакая, теперь вот скитаюсь. В Подольске негде голову приклонить на ночь, я вот в Москве на вокзале ночую». При этих словах голос у мужика задрожал, а глаза наполнились слезами.

В зал ввалилась гурьба пацанов, грязных и оборванных. Они быстрым шагом шли по проходу между людьми, зорко посматривая по сторонам.

— Во, смотри, беспризорники! Сейчас будут шмонать кого-нибудь, — громко зашептал сосед.

Люди на скамейках зашевелились, видимо разбуженные бдительными соседями. Стая пацанов пронеслась до конца зала, послышался шум и крики. Громко топая ногами, беспризорники неслись по залу к дверям. Двое из них тащили большую сумку. Сзади них, метров в двадцати бежала толстая тётка, что неразборчиво визгливо крича. Вся эта толпа выскочила на улицу, и шум стих. Люди стали снова устраиваться на своих скамьях, перекладывая поближе к себе чемоданы и рюкзаки. Ночь подходила к концу. Стали слышны звуки подъезжающих к вокзалу машин. Небо за окнами из темного становилось серым, наступало хмурое осеннее московское утро. Олег Николаевич встал и пошёл к буфету, чай действительно оказался наваристым, почти чёрным. Выйдя из здания вокзала, Олег Николаевич, не раздумывая, направился к Красным воротам. Шагая по пустынному Садовому кольцу, он вспомнил, как студентами они ездили убирать овощи на серпуховские поля, а возвращаясь в Москву на Курский вокзал весёлой компанией долго не расходились, а шли к высотке на Красных воротах, потом к Таганке. Там заходили в пивную и сидели весёлые и грязные, попивая разбавленное пиво. Шумно галдели, перебивая друг друга, вспоминая сражения на полях только что собранной морковкой и зануд-преподавателей в институте. Всё вместе.

Подойдя к Таганке, Олег Николаевич спустился в метро и уселся в вагон кольцевой линии. Теперь можно безопасно поспать, рядом с другими дремлющими пассажирами. Часа два Олег Николаевич дремал в уютном покачивающемся вагоне, приятный голос диктора сообщал об остановках, люди входили и выходили.

Войдя в библиотеку, Олег Николаевич увидел её другими глазами. Это был другой мир, другие люди. Вся Москва разделилась на несколько непересекающихся миров. Был исчезающий мир интеллигентных людей, к которому принадлежал и Олег Николаевич. Был мир вокзалов, бомжей и беспризорников. И был мир торгашей и бандитов, безграмотных, лощенных и уверенных, что Москва принадлежит только им. Это были миры, где бог умер.

— Опять этот Эвола, — недовольно подумал Олег Николаевич. — Кто он был этот Юлиус Эвола? Провидец, пророк, шарлатан?

Плохо выспавшийся и усталый, Олег Николаевич немного почитал взятые книги, потом положил голову на ладони и закрыл глаза. Что его ждёт в будущем, он не знал. Сегодня это Курский вокзал, а завтра, через месяц? Видимо он заснул и захрапел. Библиотекарша подошла к нему и легонько потрепала по плечу: «Голубчик! Будьте внимательнее!»

Курский вокзал встретил его обычным шумом. Шагая по рядам скамеек, он искал свободное место. Некоторые уже сидели на полу. Он увидел, как со скамейки поднялся и радостно машет ему рукой вчерашний знакомец. Делать было нечего, свободных мест не было. Накрытое газеткой место рядом с бомжом гарантировало отдых и долгий разговор по душам.

— Так ты что, так и не взял билет на свой поезд? — начал расспросы сосед.

— Да, мой поезд ушел.

— Значит, ещё ночь куковать на вокзале. Как тебя зовут?

— Олег Николаевич…

— А меня Витёк, Виктор. Давай знакомиться, — сосед протянул грязную руку.

— Так уж вчера познакомились.

— Ну, вчера, это как бы мимоходом, а сегодня по-настоящему. Ты где живешь?

Врать не хотелось, а правда была ещё горше вранья.

— В Бутово…

— И где же в этом Бутово?

— Где, где… На бороде!

— Ну, если не хочешь отвечать — твоё дело. Я ведь по-хорошему

— Ладно, я тоже по-хорошему.

Вечер прошёл в неторопливой беседе. Витёк начал со школьных лет, первой бутылки водки, первых девчонок. Ему так хотелось выговориться. Перед ним сидела не какая-нибудь шпана, а приличный человек. Оттого и разговор пошёл обстоятельный. В начале второго ночи Витёк завертелся и забеспокоился: «По мою душу пришли. Прописку отработать»,

— Какая ещё прописка, Виктор?

— Кто здесь постоянно ночует, тот отработать должен пару раз в неделю на разгрузке вагонов. С двух до пяти ночи. У ментов глаз намётанный, видят, кто здесь подолгу кантуется. С ними бандиты местные, если кто кипешь поднимает, того по рёбрам учат.

Виктор ушел, а к Олегу Николаевичу подошёл милиционер.

— Гражданин, проверка документов, давайте отойдём в сторонку.

— Вот мой паспорт.

— Прописка московская, а почему ночуете на вокзале?

— Я не ночую, я в очереди за билетами. Сами знаете, с вечера на сочинский поезд записываются.

— Слушай, — перешёл на «ты» милиционер. — Я тебя здесь вчера уже видел, внешность у тебя приметная. Негде ночевать или с женой поссорился, — плати сотню и ночуй на здоровье, или отрабатывай на вагонах. Здесь не бесплатная гостиница.

В глазах милиционера Олег Николаевич увидел злобу московской шпаны, с которой не раз сталкивался в школьные и студенческие годы. Этот в форме, а те стаей. И всегда на слабых или одного. Струсишь — налетят и растопчут!

— Товарищ сержант, документы у меня есть, порядок я не нарушаю, в чём проблема?

Сотня, которую сержант уже оприходовал в своём кармане — уплывала.

— Права качаешь? Ладно, иди! — презрительно процедил милиционер.

На следующий вечер Олег Николаевич поехал на Киевский вокзал. Так началось странствие по московским вокзалам. И везде было одно и то же. Убогих и слабых затаптывали ещё глубже в их несчастья. Бездомные стали узнавать Олега Николаевича, внешность у него действительно была приметная. Он уже не отмалчивался, а подолгу разговаривал с ними. У него самого появилась потребность выговориться, пожалеть себя и других. Как-то в вечернем разговоре знакомые бомжи заспорили о новом скоростном поезде на Петербург. Олег Николаевич не сдержался и сказал: «Мне это объяснять не надо, я всё-таки доктор технических наук!» Сказал и пожалел. С тех пор к нему прилипло прозвище «доктор», но уважения прибавилось и бомжи часто обращались к нему как к последней инстанции в спорах. А спорить было о чем! Будет ли жизнь лучше? Приструнят ли, наконец, обнаглевших ментов? Кто будет следующим президентом? И самый главный вопрос: как вернуться в прежнюю жизнь?

Как-то вечером прогуливаясь по Белорусскому вокзалу, он услышал: «Олег Николаевич, здравствуйте!» Обернувшись, он увидел своего бывшего аспиранта Михаила. Тот благополучный, в дорогом пальто, с большим кейсом в руке стоял и, улыбаясь, протягивал Олегу Николаевичу руку.

— Сколько лет мы с вами не виделись? Куда-нибудь собрались ехать? — радостно говорил Михаил.

— Да нет Миша, вот, знакомых встречаю, — уклончиво ответил Олег Николаевич

— Как вы? Расскажите Олег Николаевич, где сейчас работаете, по-прежнему в нашем НИИ?

— Нет, Миша. НИИ расформировали.

Только сейчас Михаил заметил потёртое пальто бывшего шефа, заросшее щетиной лицо, усталый вид. С лица сошла радостная улыбка.

— Олег Николаевич, у меня до поезда ещё целый час, пойдемте в ресторан, выпьем за встречу, поговорим. Я так рад, что вас встретил. Я звонил вам домой, но там отвечают, что вы переехали на другую квартиру.

— Да, Миша, я теперь в другом месте живу.

Усевшись за столик в ресторане, Михаил с восторгом рассказывал о своей жене и маленькой дочери, о работе и заграничных командировках. Олег Николаевич отстраненно слушал, как будто бы тот говорил ему о театральной пьесе, о вымышленных героях и не существующих на карте мира городах.

— Олег Николаевич, я сейчас работаю заместителем директора в компании по производству электрооборудования. В компании только два-три человека, которые хоть что-то понимают в этом. Остальные — менеджеры хреновы, знают только, как компьютер в розетку воткнуть. Вашим знаниям и опыту там цены не будет! Я сразу же могу рекомендовать вас на начальника отдела. Зарплата с ходу будет полторы тысячи баксов!

— Миша, ты знаешь, что мне уже шестьдесят три?

— Да ерунда всё это, я всё же заместитель директора. Утрясу вопрос. Возьмите мою визитку и обязательно позвоните через пять дней, я как раз вернусь из командировки.

Михаил протянул визитку и невольно бросил взгляд на грязные, плохо остриженные ногти бывшего шефа, мятую рубашку и обшарпанные рукава пиджака. Он отвернулся, и прикрыл на мгновение глаза, чтобы тот не увидел в них жалость и боль.

Они шли к поезду Михаила, даже внешне чем-то похожие: только один молодой, хорошо одетый, уверенный в себе, такой, каким был Олег Николаевич тридцать лет назад, и старый, сгорбленный, потерявший веру в себя и в людей. Как будто это был один человек в начале пути и он же в конце его.

Проводив Михаила к вагону, Олег Николаевич вернулся в зал ожидания.

— А что если действительно начать заново, сил у меня ещё много, я могу! — думал он. — На такие деньги я, наконец, смогу снять комнату в Москве и ещё останется ого-го сколько! Это ведь шанс!

Выпитое в ресторане сладкое терпкое вино разморило его, и он неожиданно для себя заснул. Проснувшись, он увидел, что все скамейки заняты тесно сидящими людьми. Время шло к двенадцати ночи. Хорошо думалось и мечталось в эти часы. Жизнь не закончилась, она только сделала крутой вираж, а уж из всяких переделок Олег Николаевич умел выбираться. Есть и воля и ум.

По залу пошел милицейский патруль. Поднимали то одного, то другого и рассматривали документы.

— Ваши документы гражданин, — внимательно глядя на Олега Николаевича, сказал лейтенант. Олег Николаевич достал из потайного кармана паспорт.

— Бомжуете гражданин? Примелькались вы здесь. Не поднимал я вас, потому что с виду приличный человек. Наши правила знаете?

— Сколько, лейтенант? — устало спросил Олег Николаевич. Спорить ему сейчас не хотелось. Вот уж действительно неудача выглядеть интеллигентным человеком рядом с бомжами. Как пятитысячная бумажка в корзине вокзального туалета. Все видят и тут же тянутся к ней.

— Давай сотню, — величественно ответствовал мент.

Олег Николаевич полез в глубокий карман брюк, где хранил последние три сотни перед пенсией. Их там не было. Растерянно и суетливо он начал рылся в других карманах. Там их тоже не было.

— Послушай начальник, я отдам, обязательно отдам послезавтра. У меня пенсия послезавтра.

— Все вы так говорите. Наши правила знаешь? Пошел вон на улицу!

— Как вы смеете так со мной разговаривать! — вскипел Олег Николаевич. — Я правил не нарушаю! На каком основании?!

— Сейчас будет тебе основание, — озлобился милиционер.

Подбежал ещё один, и они поволокли Олега Николаевича к боковой двери вокзала. Там уже стояли двое коренастых парней. Они подхватили Олега Николаевича и рывком выбросили его на парапет. Потом начали пинать его ногами. Темнота рассыпалась искрами, и снова стало темно. Олег Николаевич очнулся, но встать с асфальта не было сил. Теплое покрывало сна накрыло его и согрело. Сквозь сон он почувствовал, как кто-то тихонько трясёт его за плечо.

— Наташа, я ещё посплю немного. Ничего, что немного опоздаю на работу. Ужасно хочется спать, — пробормотал Олег Николаевич и перевернулся на другой бок.

— Гражданин, проснитесь! Вы замерзнете! На улице двадцать градусов мороза! Проснитесь! — пожилая женщина в форме московского метрополитена стояла над Олегом Николаевичем и трясла его за плечи. Махнув безнадёжно рукой, она пошла ко входу в метро. Снег тихо падал на плечи Олега Николаевича. Становилось всё теплее и теплее. Шапка упала с головы и снежинки, кружась, опускались на седую голову Олега Николаевича.